РОССИЙСКИЕ СААМИ

Саамы Кольского полуострова

Выборочно

Пословицы и поговорки

Поасс олма нюэзя то̄ллэ лӣ. Плохой человек хуже огня

Друзья сайта

Саамские словари Ловозерье

QR-код страницы

QR-Code dieser Seite

Саамы - небольшой коренной финно-угорский народ Севера Европы. Основная масса саамов населяет Север Норвегии, Швеции и Финляндии. Часть саамов живет в России, на Кольском полуострове (1,9 тыс. человек).

Скандинавы и русские называли саамов "лопари", "лопляне" или "лопь". От этого наименования происходит название Лапландия (Лаппония, Лаппоника), то есть "земля лопарей".

Самоназвание Кольских саамов - саами, саамь, саме, скандинавских - самелатс, самек. В последние годы как в литературе, так и в быту лопарей стали часто называть по их самоназванию - саамами.

Саамы Кольского полуострова представляют собой совершенно самостоятельную этнографическую группу, которую называют Кольскими саамами. В далеком прошлом предки Кольских саамов занимали значительно большую территорию, населяя земли современной Карелии.

Основными занятиями саамов в зависимости от территории обитания и природных условий являлись оленеводство, рыболовство, морская и сухопутная охота.

Саамы - народ крайне самобытной культуры. Его редкое своеобразие, трудно поддающееся объяснению, сделало этот народ своего рода этнографической загадкой и с давних пор привлекало к себе внимание исследователей.

Подробнее...

article separator

Новые материалы

Звездоглазка

Автор: Топелиус Сакариас (Захариас)

Категория: Фольклор

Петроглифы Чальмн-Варрэ

Автор: Колпаков Е.М. , Мурашкин А.И. , Шумкин В.Я.

Категория: Книги


Сампо-лопарёнок

Автор: Топелиус Сакариас (Захариас)

Категория: Фольклор


Саамские погосты западного Мурмана

Автор: Сорокина М.А.

Категория: Книги


Популярные материалы

Случайно выбранные материалы

Йоканьга. Часть 2

Автор: Миронова Н.Н.

Категория: Книги

Кормовая база в оленеводстве

Автор: Ануфриева О.В.

Категория: Книги

Кӯтҍк кэ̄бп

Автор: Антонова А.А.

Категория: Поэзия


Наша Лапландия

Автор: Гёбель Г.Ф.

Категория: Книги

Саамы. Общие сведения

Автор: Керт Г.М.

Категория: Статьи


Саамское рукоделие. Методическое пособие

Автор: Мечкина Е.И. , Мозолевская А.Е.

Категория: Книги

Вольноотпущеники

Автор: Кураев М.Н.

Категория: Статьи


Немирович-Данченко В.И. Лопь белоглазая

XII. Охоты и обычаи

К Рождеству все обитатели погоста дома. Играются свадьбы, устраиваются пирушки. Сюда же приезжают и священники для совершения треб и таинств. До сих пор при родинах, крестинах и похоронах таинства совершаются заочно. Приедет лопарь в церковь брать молитву родильнице. Священник прочтет ее над шапкой лопаря и тот, бережно сжав ее руками, мчится домой, чтобы привести молитву и во время, и в целости. Умерших отпевают заочно. Случалось, что и крестили таким же образом, но теперь это вывелось. Впрочем, новорожденным месяцев по семи приходится ждать таинства. В остальное время и пробраться в тундру священнику невозможно, да и средств на то не дают ему никаких. Приехав в погост, священник, чтобы не обидеть своих прихожан, не должен останавливаться у кого-либо [113] одного, а переходить из пырта в пырт. Ему в это время приносятся ровдуги, дичь, гусиные и лебяжьи шкурки, лисицы-кормежки. Вообще духовенство могло бы сильно влиять на лопарей, если бы желало этого. Так, отец Георгий Терентьев, переведенный в Колу, заставил было лопарей заняться скотоводством и огородничеством, но с выездом его из Ното-озера все это погибло в самом зародыше. Лопари не только признают пользу грамотности, но и желают учиться. Повсюду, где я ни был, эти номады осаждали меня просьбами указать им, как завести свою школу. По распоряжению губернатора Качалова, священники завели у себя училища, вначале небольшие. У Терентьева было десять учеников из лопарей, и этот почтенный священник не мог нахвалиться ими. Способности прекрасные, восприимчивость необыкновенная, любознательность беспредельная. К сожалению, немного спустя, дело это заглохло и уже при мне ни у одного священника не училось детей, а лавозерский пастырь на мой вопрос об этом наивно отвечал, что он гнушается необразованием и дикостью своей паствы, что в ней невежество свирепствует, и при этом вздохнул о том, как тяжко ему, просвещенному человеку, жить среди [114] сих филистимлян. Только несколько лапландцев воспитываются в Коле, но там их кормят скверно, одевают еще хуже, заставляют жить и зимою в холодных, нетопленных комнатах, делают из них добровольных и даровых работников. Рядом, в Норвегии, все лопари грамотны и в их кундасах можно найти и библию, и кое-какие книги. Священник Терентьев выучил лопарских мальчиков даже петь. Это и расположило лопарей в пользу грамотности. Лопари наперерыв стали просить взять их детей в школу. Возвращая домой после небольшого курса, мальчики учили своих матерей молитвам. Нельзя вообще не пожелать лучшего выбора священников для этого обделенного племени.

Свадьба едва ли не самое торжественное событие для лопарей всего погоста. Редкий лопарь берет невесту в своем селе. Зачастую он ищет ее в другом. Делает предложение молодой, и богатыри, т. е. сваты, едут райдой, которую родные невесты встречают у околицы. Входя в пырт или кундас невесты, лопари крестятся.

- Мир вам! – приветствует старший со стороны жениха.

- Бог даст! – отвечают родные невесты [115] и все поочередно подходят друг к другу и здороваются, кладя правую руку на левое плечо другого и соприкасаясь носом и щекой.

- Позволят ли нам, несчастным путникам, сказать, зачем мы приехали к нашим господам?

- Если мысли твои чисты, - говори.

- Есть у одного старого хорошего медведя дочка-медведица. Ходил по лесу молодой охотник, хотел подстрелить ее, да сердца не хватило. Очень уже она полюбилась ему…

Не продолжая далее, сторона жениха подает отцу невесты две-три бутылки с ромом. Пьют по старшинству и по очереди, всякий раз крестясь на образа.

- Полюбилась она ему и поехал он в гости к ее отцу, старому, хорошему медведю. И привез он с собой много даров. Приняли его ласково, как желанного друга… Вместе с ним пили водку.

Сторона жениха при этом встает и кланяется, благодаря родных невесты за то, что они приняли их дар. Водка выпита – и дело кончено. Ни тесть, ни теща после того не смеют отказать от сватовства. Тотчас после этого сторона жениха уходит в отдельный пырт, где и проводит время до утра. [116]

Только - что рассветет, к отцу невесты являются депутаты просить его и ее родных пожаловать к жениху. Молодой-де олень просит старого убраса придти к нему с своими важенками. Или: старая лиса шлет поклон старому волку и зовет его в свою нору со всеми волчицами да волчатами. Родители невесты не соглашаются. Проходит час – является новая депутация и повторяет то же приглашение; так до пяти раз. У богатых лопарей, желающих соблюсти обычай старины со всеми церемониями, целый день проходит в этом и депутации являются до восьми раз. Наконец, все улажено. Родные невесты идут к жениху, а сама невеста остается дома и сидит в углу пырта неподвижно, пока они не вернутся с пира. Особенность трапезы в этом случае – объятия и поцелуи лопарей перед каждым глотком вина. На завтра родные невесты приглашают жениха и его свиту к себе. На это торжество сбирается весь погост. Невеста сидит в углу, закрытая с головы до ног мехами или платком. Встречают жениха неласково, выгоняя его вон с богатырями. На дворе они вываливаются в снегу и являются опять в пырт, жалуясь на ужасную вьюгу, на волков, которые их преследовали отовсюду. Их [117] выгоняют опять. Это повторяется три раза. Наконец, жених жалуется, что волки его искусали, что, вдобавок, на улице появилось несколько медведей и ему грозит неминуемая смерть. В это время невеста начинает вопить и плакать, а пришлецов усаживают за стол. Чем больше рому, тем богаче свадьба. Во время угощения приглашенные лопари лепят рожки из хлеба и кладут их на стол в ряд. Каждый рожок означает оленя, которого гость приносит в дар невесте. Сколько рожков – столько и оленей. Спустя три дня, олени приводятся и отдаются молодым. Никогда не случалось, чтобы лопари в подобных обстоятельствах не исполнили своего обещания. После обеда жених садится рядом с невестой и приподымает ей платок. Та, разумеется, голосит еще неистовее.

- Отдашь ли ты, наконец, свою медведицу замуж за нашего охотника? – спрашивают родители жениха.

- Берите, ее, делайте с ней, что хотите. Жгите ей глаза, режьте ее – мою власть над ней отдаю вам.

Брак после этой фразы считается совершенным и мужчины во дворе начинают стрельбу. Невесту одевают, она брыкается и бьется, прыгает и бегает из угла в угол. [118] Ее, как дикого оленя, привязывают к столбу и мужчины замахиваются на нее ружьями. Подходит жених и подает ей хлеба, она начинает ласкаться к нему. Вообще повторяется церемония усмирения дикого оленя. Как только невеста сделается ручною, ее хватают, закутывают в платок и меха, бросают в кережку, привязывают веревками, чтобы она не убежала. Сам жених садится в другую кережку, и версту или две эти сани едут рядом, причем оленя ведут богатыри за хигны. Отъехав от погоста, райда стремглав кидается вперед; стрельба из ружей, крики, угрозы звучат в воздухе, знаменуя бегство и погоню, увоз невесты, существовавший некогда на всем севере. Таким образом, бешено влетает поезд в родной поселок – выстрелы учащаются, богатыри, показывая вид, что они ранены, воют, жених опять хватает невесту за шиворот, как законную добычу. Но как только молодые переступили порог своей тупы – все разом изменяется. Жених отвешивает невесте низкий поклон. Богатыри кланяются ей и ласкают ее, а мать и отец объявляют ее полной хозяйкой дома и передают ей управление семьей. Восемь дней невеста остается закрытою платками и мехами. Всякий же[119]лающий посмотреть на нее платит за это деньги. Церковный брак уже считается второстепенным обрядом. Его совершают месяца через два-три, иногда пять и шесть, когда приедет священник. Разумеется, все эти обряды существуют только в глуши Лапландии; в местах более посещаемых русскими, племенные особенности сгладились совсем. Похороны у лопарей уже потеряли прежнюю своеобычность. Тупу, где жил покойник, оставляют на несколько дней открытой. Все выселяются оттуда и возвращаются только через неделю. К умершему является ангел, который вместе с душой его сорок дней ездит на оленях повсюду, где только бывал покойник во время своей жизни. При этом он вспоминает добро и зло, сделанное им, и если раскается, ему открыт доступ в рай, хотя бы он и умер без покаяния. Мертвые здесь вовсе не являются живыми.

Одна особенность лопарей выделяет их из рода других номадов. Лопари терпеть не могут табаку. Только терские лапландцы нюхают его из маленьких ложечек. Остальные гнушаются этим “пеплом от чертова хвоста”. Черт, видите ли, когда-то затесался в гости к благочестивому номаду-оленеводу, [120] зная, что у него дочка очень красивая. Перекрестив двери и верхнее отверстие вежи, лопарь преградил, таким образом, нечистому выход, а сам разложил в веже большой костер. Несчастный ловелас, привыкший в аду поджаривать других, очутился в очень скверном положении, которое лопарь ухудшил еще тем, что брызгал на черта тюленьим жиром, желая приготовить сатану ко всем правилам лапландского кулинарного искусства. Наконец, тронутый жалобами и стенаниями духа зла, хозяин выпустил его, проломав отверстие в боковой стене вежи. Черт выскочил весь опаленный, но уже без хвоста. Когда лопарь вошел в вежу – он стал чихать беспрестанно. Как оказалось, вся она была переполнена табаком – пеплом от сгоревшего чертова хвоста. По дороге в ад, с черта сыпались искры, и везде, где они падали на землю, вырастал табак. Дым табака – это дым адского пламени. Кто курит табак – тот заранее приготовляет себя к мучениям на свете.

Зато водку, ром и все вообще одуряющие напитки лопари любят, хотя пьяницами их назвать нельзя. Лопарь пьет, когда привезут спиртное пойло в погост; в остальное время его и не тянет к водке. Западных лапланд[121]цев опаивают норвежцы, восточных – русские. Водораздел озера Имандра служит границей для целовальников обоих наций. Норвежцы и русские твердо знают дни, празднуемые тем или иным погостом. Еще накануне в поселок являются олени с бочонками и приказчиками ромоторговцев. На утро начинается бойкая торговля. Не успевают лопари вернуться с промыслов, их уже поджидают бродячие кабачки. Подвезут лопари промышленников в становища Мурмана, получат деньги – водка тут как тут. Задумал лопарь жениться – еще священник этого не знает, а ром уже везут к жениху. Последствия ужасны. Лопари пропились в лоск. Норвежцы, хорошо знающие это племя, открывают им кредит неограниченный. Пропившись, лопарь всегда расплатиться и, богатый еще вчера, сегодня он делается нищим и пролетарием. Оленьи стада, меха, рыбные запасы, - все уходит за ром и водку. Дал в Печенге ухитрился обобрать, таким образом, у лопарей все серебряные деньги, которые те хранили веками, передавая их из рода в род, как святыню. Если у лопаря не хватит средств на расплату, он добровольно идет в кабак к норвежцу и тот бесцеремонно распоряжается этою живою си[122]лой, посылая батрака и на опасный промысел, и в олений извоз. Чуть только лопарь начнет откупаться – ему опять задают водки в долг и лопари вновь прочно закрепятся. Местная администрация борется всеми мерами с этими отравителями северного населения, но, стоя на легальной почве, ей очень трудно ограничить размеры ромоторговли. Внутри же страны, среди бесконечных пустырей, горных и местных захолустий, никакая власть не уследит за подвижными кабачками. Иначе, на каждое озеро, на каждую гору правительству приходилось бы ставить своих агентов.

Желая убедить религиозных лопарей в угодности этого пойла Богу, ромоторговцы перед каждою розничной продажей его и крестятся, передавая бутылку лопарю. Лопарь в простоте души тоже крестится перед каждым глотком и, упиваясь, воображает, что велик его подвиг перед Богом. Драк даже между пьяными не бывает никогда. Они только покраснеют и начнут болтать все в одно и тоже время, точно утки в камышах тихого заводья. Лопари большие бонвиваны. При удаче промыслов они посягают и на тонкие вина. Чиновник, бывший у понойских лопарей, рассказывал следующее: когда олени были уже запряжены, вошел опас-проводник.[123]

- Не хочешь ли выпить на дорогу? – предложили ему.

- А ты поднеси, я ничего, выпью.

Ему дали водки.

- Я водки не пью, - с пренебрежением отозвался лапландец.

- Давно ли?

- А с промыслов.

- Что же ты пьешь теперь?

- Ром, да и то ежели хороший, потому нам иначе нельзя.

- А не хочешь ли шампанского? – вмешался бывший при этом священник.

Лопарь обиделся и с чувством собственного достоинства обратился к насмешнику:

- Может ты батюшка и не пробовал, а я и ром, и ликеры, и шампанское пивал.

- Что же тебе больше всего нравится из этих вин?

- Спирт! – ответил лопарь после недолгого размышления.

На норвежской границе как-то целый день за нами гналось трое лопарей. Всклокоченные головы, ружья в руках и ножи за поясом заставили подозревать в них недобрые намерения. Мы уходили в горы, и только к вечеру остановились на вершине одной вараки за скалами. Заняв выгодную в стратегичес[124]ком отношении позицию, мы недолго ждали врага. Они следовали за нами по пятам. Но увы! Как глубоко было наше разочарование! Вместо нападения, интересного приключения с выстрелами и т. п. эффектами, лопари отвесили нам десяток почтительнейших поклонов и, указывая на бочонок с ромом, умиленно просили продать их за меха. Таким образом, бандиты лапландских гор гнались не за нами, а за бочонком, уходившем от них в горы.

Зимою лопари иногда отправляются к морскому берегу. В это время северным ветром приносит к берегам Кольского полуострова громадные льдины, оторванные от островов ледовитого океана – Новой земли, Яна-Майена и Шпицбергена. В начале пути льдины в диаметре бывают по несколько миль, в конце пути они обтаивают и разбиваются. На льдинах, как нам рассказывали, часто являлись прежде нежданные гости – ошкуи, белые медведи. Лопари во время оно не бегали от этих властелинов полюса. Напротив, мне передавали о таких своеобразных охотах, где нужно было необычайное мужество дикаря для успеха. Сам я впрочем, не видал ничего подобного и, сообщая это, не беру на себя ответственности в правде рассказываемого.[125]

Выследив ошкуя, лопари следуют за ним, высматривая местечко поудобнее. Ошкуй взберется на горы – и лопари за ним, тот опустится в пропасть – и номады туда же. Вместе с белым медведем они проваливаются в засыпанные снегами бездны и часто гибнут еще в начале охоты.

Наконец, выдалась площадка поудобнее; трое охотников устраивают тут встречу шпицбергенскому гостю. Охотники поискуснее залегают позади , третий становится поодаль от них впереди и выжидает зверя, так что, люди образуют треугольник. Это охота на живую приманку, причем приманкою служит человек. Отойди он в сторону – и медведь уклонится от прямого направления, а тогда и целить в него будет невозможно. Ошкуй прямо идет на эту приманку. Порою он останавливается в недоумении. По всей вероятности, чудовище никак не может взять в толк, как это дерзкое создание не бежит от него, а выжидает властелина полярных снегов и еще, по-видимому, так спокойно. Как хотите, даже и не медведю обидно! Остановки эти бывают продолжительны. Ошкуй разглядывает лопаря, принюхивается к нему издали, ворчит и вновь подвигается. Неподвижность приманки [126] так изумляет зверя, что тот забывает даже подняться на задние лапы. Необычайное присутствие духа нужно лопарю, чтобы выдержать на себе этот зловещий взгляд налитых кровью глаз. Уже смрад дыхания ошкуя съедает его, уже он видит как чудовище оскаливает зубы, как оно наклоняет голову, глядя на него в упор исподлобья. Шевельнись приманка – и все пропало: медведь изменит направление, стрелки промахнутся и в результате получится изуродованный и исковерканный труп несчастного… Наконец, когда зверь уже совсем близко, когда пар из ноздрей его валит прям в лицо человеку, когда лопарь может рассмотреть эту могучую шерсистую массу и эти сильные лапы, - моментально раздаются два выстрела, и, подавшись вперед на один шаг, чудовище рухнет в рыхлую сугробину снега… Тут-то и начинается торжество дикаря. Над трупом чудовища произносятся речи.

- Ты был могучий зверь. Все тебе покорялось там, где волшебные волки бегают с факелами в зубах (полярное сияние). Ты не знал никого сильнее себя и пришел к нам, чтобы поискать богатырей, которые бы решились схватиться с тобой. И вот ты [127] лежишь теперь, и даже не можешь пошевелить лапой… Где же твоя сила, где твоя свирепость?.. Что же ты молчишь, или боишься нас? Да, ты был силен и могуч, но мы еще сильнее тебя. Ты был умен, но мы еще умнее тебя, ты был хитер, но мы еще хитрее… Признай же, как ты жалок. Пусть душа твоя, странствуя с ангелов на кережке, расскажет всем твоим родным, какие мы храбрые люди!.. и т. д.

Иногда при этом импровизируются песни, раскладывается костер и до утра сидят охотники, вспоминая свою победу. По окончании каждой песни они встают и кланяются мертвому животному. Наконец в порыве великодушия разжимают ему зубы и кладут в рот неподвижному ошкую кусок соленой рыбы.

- На, и не говори дома, что ты был в гостях и тебя не накормили. Пусть придут и другие, мы их также накормим.

XI. Осень в Лапландии

Но вот дни все короче, ночи стали темнеть. Иногда уже пахнет и холодком в ясные утреннички… Зори — алее; резче выступают из мрака охваченные их багрянцем гребни и вершины гор. На скатах, где повыше, березняк слегка подернуло желтизною… Только слегка… одни каймы листьев. По ночам туманы гуще, да и комаров стало меньше, взамен появилась мошкара… Воздух днем становиться еще прозрачнее. С варак на десятки верст кругом видно, да и через озеро перекликаться можно, хорошо услышишь друг друга. Костры уже зажигаются по ночам не для одной потехи, а так, чтобы волки не подбирались к варакам, чтобы медведь не забрался в вежу… И это ведь бывает… Осени еще и нет, но она уже предчувствуется и в алых колерах неба, и в тучках, словно повисших у полугоры, и в туманах, что под утро стелятся над сочными понизьями. [106]

Наконец, наступает август. Пора и за осенний промысел.

Кому нужно заготовить рыбы для продажи в Кандалакшу, для Шунги, тот еще остается на озерах ожидать холодов, остальные уходят в горы. Ружье за плечи, лыжи про запас, побольше пороху, и с Богом. Провизия берется дней на десять, да и к чему: охота дает, что нужно. Тут уже лопари ходят по одиночке, разве что собаку возьмут. Что не встретит промышленник — все ему ладно. Оленя ли, волка, медведя… Иногда народ пропадает здесь, а выгоды самые незначительные. Был промысел удачен — только, только-что подати заплатишь, остальное все Кандалакша выжмет. Одичает лопарь за это время, так что и от голоса человеческого отвыкает. Встретятся два охотника, только присядут один против другого, да глядят в глаза, и ни слова. Дико им собственный голос услышать. Бывает, так и разойдутся. И чуток же и внимателен лопарь в это время. Малейший след на песке, взрытый торф, обмятый мох, клок шерсти, оглоданная трава, все ему в примету, все ему кажет путь. Ночью по звездам, днем чуть не ползком, приглядываясь к земле… Уходят от него олени на вершины гор в глетчеры, [107] где иногда лопарь только вздернет лыжи, да и мчится вихрем по снеговым гладям, преследуя добычу. Олень стремглав ринется вниз, и охотник, не замечая опасности, бросится в бездну, благо ему на лыжах легко скатиться, а то и головой вниз бывает. Я на Хибинах слышал издали то сухие, словно щелкающие, то гулкие, подхватываемые эхом выстрелы, но мне не случалось встречать самого охотника… Добычу свою лопари складывают в амбарушки, если дело в лесу, или в щели и ямы, заваливая их каменьями, если дело в горах. При лесных промыслах тоже не мало пропадает народу, хотя и тут лопарь почти безошибочно идет вперед по направлению сучьев и ветвей, по тому, в какую сторону от стволов тянуться муравьиные кучи и т.д. Ночью здесь раскладывает он костер и спит до зари, а медведя прослышит — на дерево взберется. От волков хоронится он не станет; ежели два костра раскинуть, волки только стороной будут ежиться, а ближе не подойдут.

Но вот время все становится холоднее и холоднее. Раз, два или три уже падал снег. Низко стелются тяжелые серые тучи. Зелень вся поблекла и опадать стала, только погребальные ели да сосны стоят в своем веч[108]ном уборе. Туман заполнил все промежутки между стволами. Взглянешь с вершины какой-нибудь горы в понизь — только сурово плавают там холмы и пригорки в море однообразной серой мглы…

Вот и снега пошли, все побелело под ними. Дни коротки. Ночи сыры и тяжелы. Ветер громко свищет в узких ущельях, пурга уже засыпает долины… Кое-где стоялые плесы покрылись тонким настом ледяной коры. А с промысла воротиться еще не время. Еще с месяц, бывает и два, проведет лопарь в горах и лесах, но к Рождеству все уже собираются в свои погосты, проходя весь этот путь в царстве безрассветной ночи, таинственно озаряемой только полярными сияниями…

Быстро носятся лопари на лыжах по своим пустыням. Словно вихрь слетают они с вершины горы то в середину оленьего стада, то на волка, крадущегося по опушке обезлиствевшего леса. Но время идет, пора домой. Со всех сторон направляются охотники и промышленники в свои безлюдные погосты. Часто их захватывают метели в горах, массами снега заносит кругом лопаря. Еще удача, если ему удастся закрыться со всех сторон ровдугами, да и залечь в сугробе, как-нибудь отсидеться от бури — бывает и [109] хуже. Сколько их сбросит в пропасти, сколько провалится в бездонные плесы сквозь крупный и тонкий ледяной наст. Вьюги в лапландских горах буквально ужасны. Это настоящий хаос, в котором ничего не разглядишь в двух шагах. Нельзя пяти-шести минут пробыть на одном месте, чтобы буквально не быть погребенным в сугроб. Нет ничего легче, как в этой непроглядной вьюге сорваться с обрыва и разбиться о камни. Путники в это время обыкновенно спасаются за обломками скал. Нет средств разложить огня, и когда кончится эта адская погода — неизвестно. Случается, что она длится день, два, три; случается и по неделе, и по две. После такой вьюги начинается обыкновенно жестокие морозы, иногда доходящие до 27 градусов. Даже и с оленями в такую пору плохо. Зачастую не они везут лопаря, а лопарь тащит их за хигны. Часто во время зимнего скитальчества по горам лопарь встречает голодных волков; тут разом просыпается вся его ненависть при виде хищников, лишивших его когда-то стада или промысловой добычи. На лыжах гонится он за ними по скатам гор, перебивая толстой палкой крестцы волкам. Не останавливаясь над искалеченным врагом, он гонится за другими животными, вы[110]крикивая на ветер самые озлобленные ругательства и заливаясь диким хохотом над стадом напуганных хищников. По свидетельству Фрийса, лопари в этих случаях произносят выразительные речи над своим непримиримым врагом, бранят его и его приятелей за все его злодейства и преступления. Смеются над его беспомощным положением и, наконец, доканчивают его, пуская ему в бок нож или пулю.

Убив медведя, лопари над ним тоже произносят ораторские речи; впрочем, к этому животному они относятся с большим уважением и не ругаются над его трупом, а, напротив, восхваляют великое мужество и великодушие павшего врага. Речи заканчиваются изображением еще более удивительного мужества охотника, который не побоялся сразиться и умел победить такого царственного героя лапландских лесов. Сверх того и лапландские поэты зачастую складывают песни и об медведях, присваивая им чисто-человеческие качества и необыкновенный ум. Так, я сам слышал песню, в которой лапландец-импровизатор описывал, как, пожелав жениться, он отправился посоветоваться к мудрому медведю в черный лес. Лохматая пифия покачала головой, как бы не одобряя [111] брачные планы лопаря. Потом… дело окончилось совершенно неожиданно. Лопарь сообразил, что при такой глубокой мудрости, медведь очень крупен, и что за шкуру его можно получить рублей шесть или семь, а на них купить много рому. Несчастный оракул погиб под пулей меткого поэта, воспевавшего в пламенных выражениях кончину своего мудрого советника…

X. Лопарь летом

Наша райда и отправилась именно в летние жилья, на берега озер и рек. Дойдя до определенного пункта, все остановились. Собралась суйма. Погорланили и решили, кому куда. Кто уйдет на летовища до августа, кто к морю до Ильина дня, чтобы потом перейти на те же летовища. С августа положено уходить на осенние ухожья — промышлять куниц, лисиц, выдру, росомаху и медведя… Через час после того, как разошлась суйма, райда рассыпалась. Одни взяли на север к морю, другие на юг к озерам. Всякая семья отправилась в одиночку, благо дорога целиной идет. Ребятишки заливались громким хохотом, собаки повизгивали. Было вообще шумно.

Последуем за одной из этих семей.

Спустя день или два, она прибудет на берег озера, до половины еще окованного льдом. Отдыхать тут некогда; нужно разом прини[98]маться за дело: отыскать старую вежу, поправить ее, как приведется, да высушить сети и мережи.

Как тупа зимнее жилье лопаря, так вежа — летнее домовище его. Прежде он не знал другого жилища и только с приходом русских стал строить бревенчатые срубы. Вежа — просто шатер из жердей, крытый дерном. Часто летом вся она покрывается травою и издали кажется невысоким зеленым холмиком. В вежах лопари, уходя куда-нибудь, непременно оставляют рыбу, немного хлеба и соль. Мы часто заходили в пустые вежи, где были тем не менее иконы, утварь, медные котлы. Оказывалось, что хозяева ушли на другое озеро, в полной уверенности, что их драгоценности будут целы. Пол вежи устилается березовыми вениками. Прямо против двери всегда деревянный, на деревянных петлях, помещается очаг посредине жилья. За очагом перпендикулярно к стене идут два бревна, между которыми находится место для семейных сокровищ и утвари. Для этого же у задней стены приделываются полочки. На них — иконы и что подрагоценнее: глиняная посуда, суздальские картинки, стекло, зеркало. Вдоль задней стены тянется жердь, на которую развешиваются: вареги, обувь, [99] платье. Все в веже имеет свое место, все строго распределено. Направо от очага ложатся мужчины, налево — женщины. У дверей, вне вежи, привязываются к колышкам собаки, иначе они растаскали бы всю рыбу из ям, где ее вялят лопари.

Как только семья приехала на весенний промысел, оленей выпускают. За стадом следит собака и замечает, куда деваются животные, какую тундру они выбирают для пастбища. Да и сами олени не уйдут далеко. Если стадо очень велико — при нем два или три мальчугана. Бараны остаются около вежи. Они помещаются на ночь с хозяевами или им строят особенный амбарчик.

Лето для лопаря лучшая пора. С вечера жена его или дочь забросит сети в воду, поставит мережи; утром выплывает за ними на самодельном челноке и иногда вытащит пудов с пять добычи. Выбросив мелкую рыбу обратно, лопарь остальную, не жалея бросает в котел, иногда пуд, два, три сряду. Куда же ее девать иначе? Будь соль, он бы заготовил ее надолго, но цена на соль стоит высокая, копеек по 5 фунт, да и то не достанешь. Так что летнего улова лопари совсем не ценят. Сварят, съедят, что могут, — остальное собакам. Тут попадаются [100] аршинные сиги, жирные кунжи, форели, хариусы, щуки, крупные окуни и большие налимы. Плывя в лодке по такому озеру, лопарь видит все до дна. При этом нужно заметить, что лапландская рыба необыкновенно вкусна. Местный сиг гораздо вкуснее невского сига. За недостатком соли рыбу солят древесной золой, но приготовленная таким образом, она полуразлагается, принимает красный цвет и невыносимый запах. Зато осенью, когда настанут холода, лопари потребляют рыбу умеренно, а весь излишек замораживают и сбывают купцам в Кандалакшу, откуда ее везут в Шунгу на ярмарку. При этом за пуд хороших сигов лопарь получает 50 коп., а в Шунге кулак-кандалакшанин получает за него до 4 р.; так и со всей остальной рыбой…

Солнце только-что встало… По озеру, в заводьях, поднялся гомон проснувшихся гагар, гусей, уток, лебедей. В береговой чаще звонко перекликаются тетерева, белые куропатки, рябчики, кривцы и порхалицы. Несколько чаек уже взмыло в ясную, безоблачную синь… С озера потянулся туман и все выше и выше ползет по берегу, цепляясь за серые скалы и свертываясь в узкие раскидистые тучки.

Едва заметна на выступе песчаного мыса [101] темная вежа — это единственное жилье среди полнейшего безлюдья верст на двадцать в радиусе. Птичий гомон разбудил собачонку, привязанную к колышку. Рвется она и мечется, оглашая окрестности громким лаем и унылым жалобным взвизгиванием… Проснулись и в веже. Немного отворилась дверь, как-то боком выползла оттуда простоволосая лапландка в своей юпе, зевнула на солнце, лениво оглянула окрестности и присела тут же, глядя на отражение громадной шиферной скалы и крупного, матерого оленя, пробирающегося на противоположном берегу сквозь чащу березовых порослей… Выползли и еще люди… Чешутся, бессмысленно оглядываются… А собачонка так и рвется к ним, так и разливается ласковым тявканьем. Один лопарь бултых в воду, за ним другой, третий… Пополоскались и вышли назад. С юп течет вода, что ж из этого — солнце обсушит. Пожилая лопарка с дочерью спустили на воду лодку и поплыли вытаскивать сети. Другая дочь набросала дров и валежнику. Пока вернулся челнок, на берегу уже трещал и разгорался костер. Вода вскипала в котле…

Сети вытащены. Рыба покрупней отобрана. Лопарь вспорол ее, выбросил внутренности и, не очищая кожи, бросил несколько щук, [102] хариусов да крупную, желтовато-розовую конжу в котел. Старуха-лопарка взяла сигов, посадила их на полочке к огню обжариваться в собственном соку. Семья собралась… молчание… никто ни слова, только позевывают — да и говорить лень.

Поели, остатки бросили собакам. Двое юношей отправились в лес и в горы осматривать силки. Третий с ружьем ушел на тундру — не встретится ли олень, росомаха, выдра, лисица или горностай. Остальные легли спать. Соберутся к обеду, опять вытянут сеть, сварят уху — и опять спать. Под вечер девушки начнут заготовлять домашнюю утварь из бересты, разрисовывая ее узорами… А там ночь и снова до утра. Так и все лето… Лицом к лицу с природой, то на охоте, то на отдыхе, лопарь оправляется от зимней голодовки, отъедается, отъедаются и тощие собаки. Те лопари, что ушли на морской берег, тоже жуируют по-своему. Выбросят промышленники тресковые внутренности или головы — лопари подберут на уху. А то участвуют в промысле вместе с русскими, только получают половинную долю против них, работая чуть не больше русских. Но к Петрову дню уже и эти уходят на свои летовища.

Летом, таким образом, лопарь ведет [103] счастливую жизнь дикаря, которому можно есть до отвала и спать сколько угодно. Бывают и своего рода развлечения в это время. Наедет кто-нибудь. Тогда всю ночь около вежи горят костры. Вокруг, под треск и шипение пылающих сучьев, беседуют лопари про старое время, когда лучше жилось этому мирному северному номаду, когда всего было вдоволь: и рыбы, и птицы, и зверя, — такого зверя, какого теперь и на свете нет. Богат был лопарь и не кланялся русским. Они сами приходи чествовать его. Много было у него угодьев разных, дикие олени кишмя кишели на вараках. Медведей сотнями били. Теперь все пропало, лопарь обнищал и стал батраком у русского. И девушки лопарские в старину вольней были, что на них жемчугу, серебра да украшений разных болталось. Об водке в ту счастливую пору лопари и не слыхивали! Окончатся рассказы о старине, начнут собеседники передавать свои приключения на охоте. Один лопарь посреди плеса по горло в воде сидел почти сутки, другой упал в пропасть, да три дня как пласт оставался там, пока не отлежался. Третий провел ночь в пещере с медведями. Четвертый на Хибинах чуть не умер с голоду, пятого змеи в сонгельском чернолесье [104] преследовали. Шестой забрался было к финнам, на норвежскую границу, да и жизни не рад стал — чуть его не убили…

Слушатели только покачивают головами в такт, неотступно глядя в пламя. А ночь без света и без тьмы, белесоватая, окутывает туманом сырые понизья… И долго длится беседа. Уже вершины гор охватывает алый отблеск, уже дичь проснулась, в заводьях уже где-то далеко-далеко слышится рев медведя, с высоты доносится хищный клекот орла, а костер все еще трещит и пылает…

Наконец, один, воодушевленный беседой, зажмуривает глаза и, покачиваясь из стороны в сторону, начинает монотонную импровизацию. Поет он про все: о чем слышал, что видел. Девушка сидит перед ним — о ней поет, охотник — об его промысле. Оленей увидит, начинает рассказывать, как дикое животное живет на вараках, как оно хоронится на ягелевых вершинах от волка и медведя… Нет никого, а петь хочется, запоет о себе, какой он ловкий и хороший лопарь, как ему хорошо живется здесь у озера, как весело сидеть у пылающего костра, какой улов послал ему Бог за это лето…

IX. Олени и райда

Утром не успели еще вы проснуться — все становище уже на ногах. С вечера вас предупредили, что погост завтра, в Георгиев день, сбирает райду, поезд. За тупами слышны лай собак, крики лопарей, блеянье овец.

— Вставай, молись Богу! — подымает вас хозяин.

Вокруг лопаря на свист сбежалось десятка два небольших остроухих собачонок. Вместе с ними вы всходите на вершину ближайшего холма. Еще резкий свист — и собачонки моментально рассыпаются во все стороны, исчезая за пригорками... Долго еще слышится отовсюду их лай, становясь все глуше и глуше.

— Сейчас вся семья моя будет.

— А велика ли она у тебя?

— Много было, да прошлое лето с половину волки зарезали, Разоряют нас они ноне. [85]

Вот издали слышится гул, мало-помалу переходящий в топот, словно тысячи маленьких копыт отбивают дробь по затвердевшему снегу. Звуки становятся громче, оглушительнее. Между ними резко вырывается хриплый лай... Все эти тысячи сбежавшихся животных смотрят прямо в лицо своему господину. Наконец, между холмами показываются ветвистые рога и скоро вся окрестность почернеет под сплошным оленьим стадом. Олени почти сплетаются рогами от тесноты. Издали кажется, что безлистный кустарник колеблется в воздухе. Слышится только однообразный стук одних рогов о другие. Собачонки оцепили стадо кругом, повизгивая время от времени. В эту массу некуда упасть камню. На шевельнувшегося оленя кидаются собаки и кусают его. Издали вам показалось бы, что ветер бродит в чаще густого чернолесья, ломая сухие ветви.

— Вот моя нива! — гордо указывает на стадо словно переродившийся лопарь.

Оттеснив передних оленей, он вошел в эту живую массу и выбрал пять сильных животных; спутав им рога, он громко свистнул — и все остальные моментально ринулись назад в тундру. Окрестности опять стали пустынны. — Что же ты не ведешь их? [86] спрашиваете вы у хозяина, изумясь тому, что он бросил отделенных от стада оленей, — А у меня ямщики есть. — Действительно собачонки, оцепив оленей, погнали их прямо в погост, не позволяя рассыпаться по сторонам и отставать... Райда из погоста должна была вступить в полдень. Пока лопари сбирают все необходимое для дальнего пути, лопарки осматривают маленькие санки-кережки и хигны (сыромятные вожжи). Воспользуемся этим и обратим внимание на животное, без которого лопарь не мог бы существовать на дальнем севере. Олени приобретаются лопарями или от приплода в стадах, или от охоты. В последнем случае, захватив дикого и неукротимого оленя, лопарь привязывает его к дереву и несколько дней не дает ему есть. Потом истощенному животному охотник приносит пищу — и оно уже укрощено, начинает ласкаться к человеку, не отходить от него. Спустя три или четыре дня на нем выжигают тавро и пускают его в стадо. Лопарские олени крупнее и сильнее самоедских. В то время, как самоеды в свою норту запрягают трех — четырех оленей, лапландец запрягает в кережку одного. Такие олени делают в день от 50 до 70 верст, почти не отдыхая. Охоты на диких оленей в [87] Лапландии год от году уменьшаются; животных стало мало, вследствие того, что много развелось волков. Тем не менее и теперь около Лавозера, напр., каждый промышленник убьет от 10 до 15 оленей. А еще не недавно, в сороковых годах, в так называемых оленьих горах было столько диких оленей, что не особенно искусный промышленник бил их до и 150 в год. В 20-х годах водились здесь еще бобры, теперь нет ни единого; теперь уменьшается даже число росомах и лисиц. Водятся дикие олени теперь в Хибинах, на Чуна и Монче-тундрах, в Кодовских горах и близь Лавозера. Пока молодой лапландец не убьет дикого оленя, за него не выйдет замуж ни одна девушка. Невесте он должен непременно принести рога этого животного. Охоты на оленей делаются или в одиночку, или облавой. В первом случай лопарь с дрянным кремневым ружьем, покупаемым в Кандалакше, несколько дней царапается и лепится по горам, то утопая в снеговых безднах, то на вершинах чуть не замерзая от мороза. Наконец, издали ему удается разглядеть несколько черных точек. К ним нужно подойти так, чтобы ветер был от них. Иначе олени и за две, за три версты не допустят [88] к себе человека. Часто в то время, когда усилия человека почти готовы увенчаться успехом, олени переменять место и переходят на другое. Промышленник, оставаясь без пищи, ползает за ними целый день, пока не улучить момента, удобного для того, чтобы пустить пулю в лоб передовому животному. Если убита самка, дети берутся живыми и приобщаются к стаду охотника. Но иногда и при удаче охота оканчивается неудачно. Только что добыча свежевана, счастливый лопарь уже предвкушает наслаждение обильного пиршества в погосте, как вдруг со всех сторон являются на запах крови волки голов во сто, и рад еще охотник, если ему самому удастся ускользнуть от них на лыжах. Случается, что преследователь обращается в преследуемого, выбивается из сил и падает, разрываемый на тысячи кусков остервеневшей волчьей стаей... Гораздо лучше, если лопарь охотится на оленя с собакой: та его выручить чутьем от грозящей беды. Лапландская собака чует дикого оленя за десять верст и ведет прямо на него. При приближении к стаду собаке завязывают глаза, иначе она распугает животных и угонит их дальше. Часто на охоту лопарь берет домашнего, прирученного оленя-самку. Я охотился на диких [89] оленей летом в горах. Приходилось взбираться на самые вершины и поближе к морю, куда животные эти уходят весною и остаются до глубокой осени, спасаясь от комаров. Часто мне приходилось видеть, как стая оленей стоит в озере, так что над водою остаются только рога их да ноздри. Всякий раз оказывалось, что животные загнаны туда комарами. Впрочем, нужно иметь очень крепкие нервы, чтоб убить это смирное и беззащитное животное. Я попробовал раз, да и закаялся. Сверху мы оглушили оленей выстрелами и загнали их на выступ скалы, где один тотчас же был смертельно ранен. Когда мы сбежали вниз, умирающий, не двигаясь, лежал на краю утеса, окидывая окрестности взглядами воспаленных глаз. Ворон близко-близко носился над ним, словно выжидая, когда умирающему можно будет выклевать его грустные, кроткие глаза. Когда мы подошли к ному, он попробовал было приподняться, но тотчас же упал, поскребывая копытцами землю. Только красивая голова его повернулась к охотнику. Я никогда не забуду это словно умоляющее лицо, этот почти человеческий взгляд. После того во всех остальных охотах я оставил себе в обязанность стрелять раньше на воздух, чтобы рас[90]пугать стадо, чтобы оно ушло цело, так что в конце концов лопари перестали звать меня на охоты. Ловят оленей и облавами под весну, сгоняя их на плесы. Часто целое стадо попадает, таким образом, в средину замерзшего озера и одно за другим животные гибнуть под верными пулями промышленников. Иногда подтаявший лед проваливается под оленями и уцелевшие от пуль гибнут в воде затягивающей их в свои бездонные омуты. Часто и люди кончают тем же. Стада у лопарей были никогда чрезвычайно многочисленны. Иметь тысяч десять оленей не считалось особенным богатством. Теперь в Лапландии считается Ротшильдом, например, Василий Логинов, лопарь кильдинского погоста, владеющий семьюстами оленей. А такие, как Бархатов из Монсельги, у которого оленей тысяч до восьми, — играет роль Креза. Каждый домашний олень носить тавро — какой-нибудь определенный знак. Лопари различают этих животных по возрастам: вуазыть — теленок на первом году, орель или урос — на втором году, вуйрес или убрас — на третьем, кундас или кондас — на четвертом. С пятого года уже олень-самец называется быком, а самка — важенкой. “Горд как бык, красив как бык, статен как бык” эти [91] пословицы лопарские доказывают, что олень-самец в глазах этого недалекого племени совмещает в себе все привлекательные качества и служит для него идеалом красоты. Самое большое олень поднимает 200 ф. Кережка обыкновенно весит не больше двадцати фунтов. Более грузные клади обыкновенно стоят жизни оленю. По этому поводу, между прочим, рассказывают следующие факт: норвежские лопари как-то подали королю всеподданнейшее прошение, объяснив в нем, что фохт их человевк прекрасный, доступный, справедливый, они умоляли его величество только об одном: приказать похудеть фохту, потому что, веся пуда четыре слишком, он уже стоит жизни нескольким оленям. Просьба была рассмотрена в королевском совете и на эту должность назначен самый тощий из кандидатов в фохты. Оленю нужно очень немного. На ночлег он выбьет себе несколько мху из под обледеневшей коры, во время бега прихватить языком немного снегу — и ему довольно. За то летом у морского берега олени отъедаются и к осени становятся сильными. Норвежские лопари иначе устроили свое оленеводство. Горный лапландец постоянно находится при стаде. Ночь на страже. Днем дети его находятся между [92] оленями. Каждый четверть часа сторож обходит стадо, сгоняет оленей при помощи собак, кричит, стреляет. Но не успеет улечься отдохнуть в свою нору под снегом, как в стаде поднимается переполох. Собаки будят пастуха. Олени, сбежавшиеся было в плотную массу, теряются, выскакивают поодиночке и бегают кругом в смятении из стороны в сторону. Почуяв же хищное животное, они кидаются бежать шальными скачками, большею частью против ветра. Волки преследуют оленей по пятам и часто по двое накидываются на одно животное. Сторожа тоже разбегаются. Один несется с собаками к стаду, другой на лыжах мчится к хижине, сзывая семью. Оставшиеся употребляют все усилия, чтобы собрать стадо и поймать волков. Хотя лапландские собаки и очень малы, но иногда они могут состязаться с волками и медведями. Есть порода бесхвостых собак особенно хорошо справляющихся с волками. Эти преследуют хищника, кусая его сзади и обегая его, когда он повернется, так что волк, спина которого не отличается гибкостью, должен беспрестанно поворачиваться и, наконец, утомляясь, делается добычею собак. Такая собака ценится до 25 тал., по свидетельству Фрийса.

[93] Но погост уже весь собрался. Сходили в часовню, притворили тупы — и спустя минуту по горам уже тянется райда. Это нескончаемая вереница саней-кережок по одному оленю в каждой. На этих санках сидят лопарки. Часто в одной кережке скучивается несколько детских головок. Позади стадо оленей с вьюками, где все имущество перебирающихся на летнее время номадов. По бокам, бредут взрослые мужчины, весело разговаривая и перекрикиваясь. Иногда такая райда растянется версты на две, замыкаемая громадным стадом домашних оленей и овец. Вокруг всего этого кочевья с громким лаем следуют конвойные собачонки, зорко следя за целостью и скученностью стад. Бывают райды и другого рода. Лопарь отправляется из погоста в погост в гости. Олени то вязнут в рыхлых снегах ущелий, то быстро, словно вихрь, пролетают обледенелые горные скаты. Часто ничто не останавливает на себе взор. На снегах ни следа, только по редким березовым перелескам опас, т. е. лопарь, едущий впереди, определяет положение райды днем и по звездам ночью. Часто и внимательно он оглядывает окрестности, замечая направление ветвей на кустах, следы росомах и лисиц на снегу. Ему служит указанием и [94] то, с какой стороны камень оброс мхом. По временам, останавливая райду, он ложится на снег и к чему-то прислушивается. За ним гремят песни и громкое выкрикивание райды. Остальные поезжане уже не обращают внимания на дорогу — это дело опаса. Через каждые сорок верст райда останавливается. Лопари до безумия любят райду, Как и суйма, она им служит развлечением среди однообразия полярной зимы.

Олени служат иногда и перевозчиками на лапландских реках. Кого-то через Тириберку перевозили на лодке, которую тащили четыре оленя по горло в воде. Плавание было чрезвычайно оригинальное. Это, впрочем, случилось потому, что часть реки была еще подо льдом, так что олени исполняли двойную службу — и гребцов, и лошадей. Случается, что райда въедет в сплошной сугроб снега и моментально прорезывает его насквозь. На крутых спусках олени выпрягаются и хигнами привязываются позади кережок. Лопари уже на санках сами съезжают вниз с необычайной быстротой, хотя позади олень, упираясь в снег, задерживает несколько этот спуск.

По мере того, как райда забирается далее на юг, снега становятся рыхлее и за пер[95]вым перевалом через горы лопарей встречает уже полярная весна. Повсюду торчат обтаявшие скалы. Водопады и пороги гремят. У речек образовались забереги и полыньи, ехать становится труднее и труднее. Опасу нужна вся его осторожность и предусмотрительность. Куда же и зачем мчится райда, оставив свой погост?

Часть весны, лето и часть осени лопарь живет рыбным ловом. Лапландия вся поделена между различными родами, погостами. Так, например, Волчьи горы принадлежат массельгским лопарям и никто, кроме их, там охотиться не имеет права. Хибины принадлежат экостровскимъ; Мончские горы — зашеечным лопарям. Так же поделено и все остальное. В чужом наделе ни промышлять, ни жить нельзя. Они свято блюдут этот обычай, решая все споры между собою суймами. Каждый родовой надел, в свою очередь, распределяется по семьям, но горы считаются принадлежащими всему роду, делятся только озера и реки. Преимущественно, на семью приходится одно озеро или одна река, на берегах их четыре или пять месяцев живет она среди полнейшего безлюдья, не видя никого чужого. Большие семьи владеют и большими озерами, меньшие — меньшими. В извест[96]ные времена суйма собирается и производить передел, так что лопарская семья уже не является собственницею на озеро или реку. В случае споров между семьями суйма решает владеть озером попеременно: одной два года и другой два, чередуясь. Пререканий между ними не бывает. До начальства жалоб не доходит никаких. Так же поделены между лопарями и лесные ухожья, луга и долины. Луга они часто отдают в кортому колянам, меряя их на корову. Часть луга на корову считается — в диаметре полуверста.

  Участник рейтинга лучших сайтов
© Saami.su, 2007-2019
При копировании материалов ссылка на сайт обязательна